Птицы низко летали с самого рассвета, а когда ближе к полудню небо начало затягиваться плотной, серой и стремительно чернеющей пеленой, Лазарь смекнул, что поиск хоть какого-то убежища — главная его цель на остаток дня. Поля, равнины, берега рек — ничто не удовлетворяло запросам кота, который большую часть своей жизни привык прятаться за чужими стенами. Что кирпичный дом, что заброшенный и покрытый россыпью дыр в гнилых досках сарай — все варианты прекрасно защищали от любой непогоды. Одиночку не пугала мысль о том, что ему придется спать под открытым небом — он постепенно начинал свыкаться с подобной практикой за дни путешествий, — однако он понимал, что если ветер хорошенько обдует его промокшую шерсть, он в полном здравии проснется к следующему утру с очень маленькой вероятностью. А после истощающего лечения, которое проводила над ним Саломея, ставить под угрозу свое благосостояние белесый уж точно не собирался. Он вряд ли сможет постоять за себя и в лучший из своих дней, но если внезапно его сразит какая-то зараза, придется стыдливо поджимать хвост и убираться за горизонт.
Наверное, поэтому коты собираются в племена. Если кто-то валится с лап, ему помогают другие.
Лазарь оглядывается за плечо, за которым никого нет, и вспоминает стычку в поле; вспоминает кошку, которая упала в золото пшеницы без сознания и которую после подхватили её соратники. Если Лазарь где-нибудь свалится, он останется лежать, пока от боли его голова не затрещит подобно какой-нибудь причуде Двуногих, которыми они любили мучать стены своих домов.
Убедившись, что ни одно место ему не подходит для остановки, Лазарь с недоверием проскальзывает в тенистую рощу. И пускай он не встретил ни одной живой души — кроме пары зверушек — он четко понимал, что в этом лесу был кто-то еще. Запахи, однако, ни о чем не могли ему сказать, потому коту оставалось надеяться, что он так и продолжит свое путешествие через лес в прежнем темпе и одиночестве. Наверняка он бы даже не сунулся в эти заросли, через которые еле проходил солнечный свет, если бы за ними не виднелись скалы. А где еще пережидать непогоду, если не в укрытие из камня? Заодно он сможет оглядеться вокруг и понять, в какую сторону света он направится на следующий день.
На ту дичь, которая то и дело мелькает где-то за краем его взгляда в мраке, Лазарь не обращает никакого внимания. Охотится он долго и не всегда удачно, ветер и погода стояли просто отвратные, да и стая крыс, которую он застал день назад, отбила у него желание прикасаться к грызунам. Их было много. Но это где-то далеко, там, куда кот не сунется в ближайшее время точно. Но что казалось ему удивительным — даже в тех полях чувствовалось присутствие других. Начинало казаться, что в этих диких землях котов больше, чем в самом городе.
Чаща начинает редеть, тропинка становится четче, а Лазарь переходит на трусцу. Он слышит тяжелые капли, которые начинают падать на устланную пожухлой листвой землю и та скорость, с которой нарастает этот ритм, не может не испугать. Одиночка сменяет трусцу на бег, но прямо на подходе к концу рощи что-то заставляет его впустить когти в землю под собой и резко затормозить. В этой темноте, которая накрыла все вокруг, ему не удается сразу разглядеть тех, кто виднеется впереди. Воспоминания о встрече с группой кошек еще свежи его в памяти, а потому Лазарь двигается в их сторону без былого энтузиазма. Он даже в какой-то момент отходит в сторону, делая крюк, чтобы не выдать тот факт, что он прошелся по протоптанной чужими лапами тропке. Дождь смоет его запах, а потому к утру уже никто не узнает, что он был здесь. Кроме, видимо, двоих.
Он обрывками слышит их разговор, но намокающий загривок не позволяет Лазарю застыть на месте в ожидании того, как кошки развернутся и уйдут. Кот шумно вдыхает и заставляет себя резво шагнуть вперед, с уверенностью пересечь расстояние между ним и незнакомками, а после с той же уверенностью пойти дальше. Он бы так и сделал, если бы не уткнулся взглядом в янтарные глаза одной из них.
Лазарь застывает на расстоянии достаточном, чтобы не задавать ситуации угрожающего тона, однако ливневая пелена заставляет его прищурить единственный зрячий глаз и податься головой вперед. Горло у него пересохло от длинной дороги, но ком, стоящий поперек глотки, явно не был следствием жажды. Одиночка сухо сглатывает, а уверенность так и не приходит к нему окончательно.
— Ты... — он морщится, когда вода затекает ему в глаза, слабо встряхивает головой и на секунду косится на вторую кошку, которая в ночи казалась абсолютно черной. Наверное, было бы глупо надеяться, что он встретит кого-то знакомого так далеко от дома, но когда можно быть абсолютно в чем-то уверенным? — Я тебя видел. Еще тогда, с ранами.
