← палатка воителей (номинально; после условного перехода в следующий день)
Следующим утром после своих злоключений Зайцелов просыпается с ощущением деревянности тела и ничем не восполненной пустотой где-то в груди.
В воинской палатке их спит немного — вопреки сезону Голых Деревьев, уже показавшему голову из-за горизонта, большинство ветровых котов все также предпочитает спать под звездами, то бишь под всевидящим взором предков; по крайней мере, до наступления первых серьезных морозов. По причине отсутствия в пещере хотя бы половины воителей, она не согрелась той ночью от их коллективного дыхания, так что царящая в ней темнота, липкая и вязкая, как смола из березовой раны, окутывает Зайцелова в холод, подобно кокону — он не жалит его под шерстью, но проникает в самые кости, и, как ни странно, в момент открывшихся глаз дарит ощущение ясности ума. По крайней мере, он точно смеет считать, что мысли, до этого роем метавшиеся, оглушительно налетая на стенки черепа, притихли отнюдь не потому, что он получил давеча спокойный и долгий сон.
Потому что не получил.
После вчерашнего собрания под скалой, организованного Звездной Сойкой, без сомнения, очень своевременно (хотя Зайцелов не может не думать, что дождаться следующего утра было бы лучше), в палатку он вернулся с отголосками глубинной тревоги, скребущей внутри подобно мыши, прорывающей себе путь через промерзшую почву. Неуверенно потоптавшись на входе, потому что зияющая чернотой пещера мгновенно напомнила о туннелях, и после с решительным намерением пройдя мимо собственной подстилки, Зайцелов свернулся по-лисьему в тщательно убранном гнезде Кожана — разве что внутренне улыбнувшись тому, что тот, увидав это своими глазами, непременно поднял бы шум — и на протяжении нескольких часов ворочался с боку на бок, отражая широко распахнутыми глазами рассеянный лунный свет. В какой-то момент ему удалось задремать, потому что в следующий раз, когда он проснулся, выдернувшись из туманного кошмара, осознал рядом с собой живое тепло Ясколки, а также ее хвост, обвившийся вокруг его собственного, и только опустив голову ей на плечи, окруженный запахами своей семьи, он смог таки провалиться в более-менее глубокий сон; однако уже тогда до рассвета оставалась жалкая пара часов.
Зайцелов полегоньку садится, с присущим ему упрямством игнорируя позывы в затылке, толкающие прямо сейчас же нестись к Дурману, чтобы проверить, не случилось ли за ночь чего-то страшного с братом и его ученицей. Призвав всю имеющуюся в нем рациональность, он настойчиво занимает себя привычной рутиной — потягивается до щелчков в суставах ("все хорошо"), методично умывается после сна ("все хорошо"), безуспешно пытается поправить кожанову подстилку ("все хорошо"). Наконец, не слишком настойчиво лижет Ясколку между ушами — не с целью ее разбудить, но больше для самого себя, чтобы закрепить осознание ее присутствия — и неторопливо покидает палатку, оставляя в ней все свои беспокойные сны.
"Все хорошо."
Рассвет встречает его морозно и тускло, как раз под стать настроению; налетевший ветер выгоняет последнюю сонливость вместе с остатками тепла от сестринского бока, прижимавшегося к его собственному. Зайцелов ежится всем телом, пролезая через заиндевевший кустарник, и следующим движением стряхивает со шкуры серебрящийся иней.
Кажется, он встал рановато, если судить по соплеменникам, в большинстве своем все еще дремлющим на главной поляне. Что ж, решает воитель не без иронии (которая тоже проснулась заблаговременно), по крайней мере в бессоннице есть свои плюсы — едва ли кто-то упрекнет его теперь за отлеживание боков в окружении каменных стен палатки (не то, чтобы такое происходит часто; более того, почти никогда в открытую, однако взгляды Зайцелов на себе время от времени ловит, что, говоря откровенно, совсем не добавляет ему спокойствия). Какое-то время он стоит пейзажем неуверенности, лениво раскачивая в воздухе тонким хвостом, словно не знает, что ему дальше делать — без обязанностей, обычно ложащихся на его плечи прежде, чем он успеет окончательно проснуться, он чувствует себя как будто потерянным, и потому инстинктивно оглядывается в поисках старших, словно оруженосец. Однако вместо Молнии, или, например, Сохатого, глаза Зайцелова цепляют невольно палатку ветровой предводительницы, возвышающуюся над остальной поляной, и следующее, что он знает — в груди его начинает бурлить тупое раздражение.
***
— Пусть все коты и кошки племени, способные охотиться самостоятельно, соберутся у Камня на собрание племени!
Когда до него долетает голос Звездной Сойки, Зайцелов может только порадоваться, что не успел еще умотать в воинскую палатку — вопреки настояниям Ясколки, чей хвост уже скрылся к этому времени в полумраке пещеры Дурмана. Поддаваясь ленивому течению племени, стекающемуся к камню собраний, он со вздохом меняет ранее взятый курс на полярно противоположный; ибо игнорировать призыв предводителя он бы не стал, неважно, как сильно усталость тянет его к земле, и как сильно ему хочется прямо сейчас зажмурить глаза, прогоняя образы недавно случившегося. Видимо, это самое желание несколько затуманивает ему сознание, потому что усаживается Зайцелов в итоге где-то позади, в паре лисьих хвостов от Молнии, чего при обычных обстоятельствах постарался бы, пусть и очень тонко, но избежать — при всем уважении к бывшему наставнику, отношения их всегда были натянутыми, и течение лун ни коим образом это не исправило (быть может, отчасти в этом вина его собственной злопамятности. Не то чтобы Зайцелов себе когда-нибудь в этом признается).
Однако — отсаживаться теперь будет слишком очевидно и невежливо; поэтому он остается на выбранном месте, натянув на лицо обыденность.
— Сегодня у нас несколько новостей, не самых радостных, — Зайцелов не знает, откуда в нем находятся силы на полуистеричный смешок, однако все, на что он надеется — так это на то, что никто из рядом сидящих этого, дай звезды, не услышал, — Как вы все знаете, Кожан, Крапинка, Зайцелов и Зарянка были в патруле и столкнулись со змеями, получив серьезные ранения, и сейчас ими занимаются Дурман и Пепельнолапка.
"Мы не были в патруле," — думает Зайцелов, поджимая губы; на его глаза ложится мрачная поволока. Воспоминания о событиях не более, чем двухчасовой давности взывают в нем к неконтролируемой дрожи, — "Мы искали тебя. Тебя, оставившую племя на сутки по причине, которую так никто и не удосужился озвучить."
— Также Махаон попал в ловушку двуногих, находясь на территории одиночек, где его видел Сохатый. Двуногие унесли его в неизвестном направлении в брюхе чудовища... — продолжает Звездная Сойка, не сведущая о поднявшемся в его душе негодовании — что к счастью — и эти ее слова очень быстро бросают Зайцелова из одного водоворота эмоций в другой — потому что пропажа глашатая до этого момента была им совершенно не замечена.
Первым порывом становится вскакивать и куда-то бежать, кого-то расталкивать; на мгновение ему даже кажется, что он позабыл всю усталость, и вот-вот готов нестись к месту пропажи, потому что каждая клетка его тела протестует против того, чтобы в один день чуть не потерять предводительницу и уже не "чуть", но потерять глашатая. Однако мрачное спокойствие сидящего неподалеку Молнии (и всего остального племени, которое не провело неясное количество времени в омуте панического удушья, и потому уследило за трагедией) очень быстро сбивает с него всякую спесь. Едва ли они смогут чем-то помочь Махаону, если замешаны двуногие.
Однако растущую внутри тревогу это не отменяет.
"Звездные предки продолжают нас наказывать?.. Если это действительно так, почему они не донесут до нас, в чем мы провинились, чтобы мы могли это исправить?"
Уверенность Звездной Сойки в том, что Махаон со временем вернется к племени, отнюдь не передается Зайцелову, как, похоже, и большинству его соплеменников. Все, что он может в итоге, это разве что качнуть головой, скорбно опущенной, и подавить измученный вздох, подкравшийся к горлу. По крайней мере, замена глашатаю оказывается выбрана вполне достойная. Зайцелов косится на Сохатого из угла глаза и делает пометку поздравить его с назначением, как выпадет шанс, и думает уже было, что на этом собрание свернется, однако предводительнице есть, что сказать еще — и от того, что она говорит, и воителя шерсть становится дыбом.
— Мы должны уделять более точечное внимание изучению туннелей.
"Прошу прощения?"
Чем дальше он слушает Звездную Сойку с ее идеей об изучении туннелей, тем ниже опускается его челюсть, и тем ярче в голове вспыхивает произошедшее на змеиной горке, где, на секундочку, едва не погиб его брат и совсем юная ученица. Глаза Зайцелова машинально скользят через поляну к целительской палатке, где только сегодня Дурман боролся с самой природой, чтобы не дать погибнуть двоим котам — о каких туннельщиках может идти речь, когда даже кролику понятно, что там неоправданно опасно?
— Это будет невидимая армия племени Ветра, которая может заставать врага исподтишка, появляясь у него перед носом, — Зайцелов чувствует, как по лапам поднимается знакомый холод. "Успокойся, успокойся, у с п о к о й с я," — Они будут знать все ходы, а ведь как мы уже знаем, наш лес опутан сетью туннелей. И что самое главное - ни один враг не поймет, как и кем он будет обнаружен.
— До тех пор, пока эту скрытую армию не одолеет сам туннель.
Воитель невольно дергается, вырванный из зарождающейся паники голосом бывшего наставника. Надо же — хоть в чем-то их взгляды совпадают.
Остаток собрания проходит, как будто в тумане; Зайцелов не помнит практически, на какой ноте оно закончилось. Все оставшееся время до возвращения предводительницы в свою палатку у него в голове пульсом бьются только два слова.
Изучать туннели. Изучать туннели. Изучать туннели.
***
Зайцелов шлепает себя самого ушами, прогоняя воспоминания. О том, что делать с этой проблемой, он решит как-нибудь позже; например, после того, как навестит Кожана в целительской, как собирался.
С трудом утешая себя мыслями о том, что Звездную Сойку еще можно попытаться отговорить от ее безумной идеи, пока еще кто-нибудь не пострадал — или погиб — в этих звездоцаповых туннелях, он сдвигается, наконец, с места, направляясь в обитель Дурмана.
"Надеюсь, я никого не потревожу своим визитом."
→ палатка целителя
