← Лунное озеро (номинально; с перемоткой на несколько дней)
Когда на главную поляну врывается Каменница, взметая лапами снежный вихрь, Ледник возится — не с палаткой оруженосцев, но с тем, что от нее осталось после потопа, и настойчиво игнорирует ту тревогу, что поселилась с недавних пор в его животе — липкую и несносную.
Грозовой лагерь по возвращению выглядел... жалко; как бы не нравилось ему это слово, а более подходящего в голову просто не приходило. Глушина не врала насчет грязи, и даже почти не приукрасила масштабы, пускай с наступлением заморозков эта проблема на время решилась — они смогли спуститься в овраг без того, чтобы кто-то увяз по пузо в холодной зыбучей слякоти, а щедро присыпавший снег почти сгладил картину разрухи, если бы не состояние палаток, половина из которых оказалась разрушена подчистую: воителям, как и оруженосцам, буквально было некуда возвращаться, в отличие от королев и целителя, кому повезло с пристанищами в каменных стенах оврага. Впервые приблизившись к месту, где раньше переплетением веток высилась палатка учеников, Ледник ощутил странный прилив беспомощности, и только тогда в полной мере понял чувства подруги, наблюдавшей дом еще до него в составе развед-патруля — пройдет какое-то время прежде, чем все вернется на круги своя, и юноша не был уверен, что выдержит это ожидание.
И, раз уж зашел разговор об ожидании — каждая жила у Ледника в теле болела агонически, пока он, делая вид, что занят строительными работами, только и ждал того, когда вернутся Серая Комета и Каменница.
Странным образом несчастья преследуют их без устали и неотступно: сестра Ледника пропала где-то на Лунном озере, ввергнув в панику не то, что все племя, но даже их вечно собранную и хладнокровную предводительницу. О состоянии самого Ледника говорить не приходится — истерика, которую он тогда закатил, наверняка надолго запомнится если не всем, то многим, и только лишь заверение Серой Кометы, что она отправится на поиски как только, так сразу, вернуло его душу на место; если это можно назвать таким образом. Та непоколебимая вера, которую он вкладывал всегда в свою мать, на какое-то время стала единственным, поддерживающим в юноше хоть какую-то эмоциональную стабильность (не считая, быть может, работы, которой его нагрузили, чтобы думал поменьше) — таская туда-сюда ветки для новой палатки, он тешил себя только тем, что Серая Комета вот-вот вернет Грозохвостку, и все будет, наконец, хорошо, в том смысле, который он вкладывал всегда в это слово: с их семьей в полном составе и добром здравии.
Поэтому, заслышавши возглас Каменницы со стороны спуска в овраг, Ледник тут же бросает все, чем был занят — кажется, выпущенная из пасти ветка приземляется на голову Рыселапки — и поворачивается с одним ожиданием: увидеть своих мать и сестру, однако...
— Грозовое племя! — воительница звучит запыхавшейся, а следующие ее слова ощущаются как камень, грохнувшийся с небес Леднику на хребет, — Серая Комета... Погибла.
"Что?"
Осознание, как это часто бывает, приходит не сразу; проще решить, игнорируя очевидные вещи, что Каменница неудачно пошутила. Ледник даже верит в это на долю секунды, которую тратит на то, чтобы крикнуть через весь лагерь:
— Эй! — голос вздрагивает, то ли от гнева, то ли... еще от чего-то, чему Ледник побоится дать имя, — Это не смешно! Где Серая Комета? И Грозохвостка?
Он в несколько прыжков пересекает заснеженную поляну, поспевая за остальными соплеменниками, бросившими дела ("Чего они все подскочили? Это же неправда!"), и только приблизившись к Каменнице, принимает во внимание ее состояние: загнанное дыхание, беспомощность в линиях морды — такую, на какую она не должна быть способна, однако Леднику приходится верить в то, что он видит своими глазами. Поверить же в то, что он слышал, намного труднее, поэтому он спрашивает еще раз:
— Каменница! Эй, Каменница — еж тебе под хвост, что случилось!? — и отметает куда-то в затылок оглушительный звон; тот, что подозрительно похож на бесконечные "нет": "Нет, нет, нет, нет-нет-нет-нет-нет..."
Такого же не бывает, правильно? Это шутка, или просто кошмар, от которого Ледник вот-вот проснется в своей подстилке.
Он хорошо понимает смертность, что никто из них не вечен в этом мире. Более того — он столкнулся с этим осознанием очень рано: сначала в лисьих когтях погиб Светлый, а за ним отошла к звездным предкам Кристальная Звезда. Однако, как бы малодушно это ни звучало, но Светлого он знал недостаточно, чтобы долго скорбеть о его потере, а смерть старой предводительницы была ожидаема, подобно тому, как ожидаемо неизбежное наступление холодов после сезона Листопада.
Однако мать — мать всегда была для Ледника чем-то незыблемым, как небо над головой или как почва под лапами. Мать — это идол, вылитый из солнечного света, самая лучшая, самая сильная кошка в племени; всем, на что он когда-либо опирался в своей жизни, были Серая Комета и ее благосклонность, с того момента, как он сделал свой первый вздох, только-только придя в этот мир.
Ее не может просто в одночасье... не стать.
— Пап?..
У Севера всегда есть ответы на все вопросы. Вот и сейчас, схваченный запоздавшим ошеломлением, Ледник инстинктивно тянется к нему, с болезненной беспомощностью, отраженной на морде, и сдвинутыми в мольбе бровями.
"Скажи, что это неправда. Скажи, что это глупость, что мне это снится, что все на самом деле в порядке! Все же в порядке, правда?.."
