— Почему такой хмурый? — Ледокол честно не поймет никогда, как Северу удается смотреть на него и выглядеть так, как будто весь их мир не развалился на части со скрежетом упавшего дерева. Как будто его, Ледокола, достаточно, чтобы все еще улыбаться утру. С другой стороны, он не знал бы, что делать, если бы отец потерял эти последние теплые искры в глазах, поэтому жаловаться не смеет даже в собственных мыслях — и вместо этого натягивает улыбку в ответ, — Не хочешь на Совет, или в воинской палатке кто-то сильно храпит и пинается? Я могу поговорить с этим кем-то и даже не скажу, что это ты мне нажаловался. Честно-честно.
Он игнорирует вопрос про Совет почти с грацией.
— Боюсь, половина палатки скорее нажалуется тебе на меня. Если они еще этого не сделали, — Ледокол запинается, хмурит брови, — они же не сделали? Не то чтобы я контролирую звуки, которые издаю, пока сплю, знаешь ли, но если это кого-то беспокоит настолько, то я разрешаю засовывать мне шишку в рот на ночь. В палатке оруженосцев это обычно срабатывало.
Он скучает по палатке оруженосцев; в миллион лет не подумал бы, что не будет счастлив долгожданному переселению к воителям, но реальность оказалась таковой, что Ледокол с превеликим удовольствием остался бы в ставших родными за шесть лун стенах ученического логова, где (возможно, ему только кажется) витал все еще дух Грозохвостки, где оставалась лежать до последнего ее моховая подстилка, которую Ледокол после ее пропажи неизменно предпочитал своей собственной. После переселения ее пришлось вынести из лагеря и сплести новую — если бы гнездышко не было на тот момент в самом что ни на есть плачевном состоянии, то он, без сомнения, просто перетащил бы ее с собой в палатку воителей. Так можно было бы притвориться, что хотя бы какая-то часть Грозохвостки попала туда, где должна была быть — к воителям, плечом к плечу с Ледоколом.
Впрочем, подсказывает ему подсознание, что, сделай он это, заслужил бы очередной жалостливый взгляд от кого-то постарше. Эти самые взгляды — единственная вещь, которую Ледокол не научился пока должным образом игнорировать.
Он вздыхает, проводя по ушам мокрой лапой — просто чтобы занять себя чем-то, пока Север, присевший рядышком, тоже принялся за умывание. Тишина падает между ними комфортно и мягко; вопреки говорливым характерам, им вдвоем всегда было легче молчать друг с другом, чем с кем либо еще. Обращаясь к воспоминаниям, молчание с матерью почти всегда было наполнено неодобрением, с Грозохвосткой же оно означало, что брат с сестрой недавно поссорились и теперь обмениваются хмурыми взглядами с гораздо большим удовольствием, чем словами. С Севером все всегда по-другому — легче, понятнее, словно молчишь сам с собой.
"Что бы я без него делал."
Их старательное наведение лоска прерывает возвращение патруля в составе Чернопёрого, Сумрака, Синегривки... и кого-то еще, не пахнущего племенем, от чего Ледокол напрягается. Он настороженно наблюдает за важно вышагивающей Синегривкой, чей хвост закинут фамильярно на плечи очередного кота-чужака, когда дыхание Севера заговорщически касается уха.
— Сейчас ты видишь самое опасное существо в лесу в своей естественной среде обитания. Подходи осторожно.
Ледокол фыркает, не в силах сдержаться. Наверное, это к лучшему — он видит прекрасно, как светлеет отец, когда ему удается хоть немного его рассмешить, и это меньшее, что он может для него сделать. Чуть больше — отозваться собственной шуткой:
— Мне кажется, единственный безопасный вариант в данном случае — не дышать и не приближаться.
Синегривка тем временем достигает подножья скалы, выглядя, как обычно, самым важным существом если не во всем лесу, то по крайней мере в Грозовом племени:
— Кхм-кхм! Я попрошу вашего внимания! — и, неожиданно для Ледокола, уступает место оратора Чернопёрому.
— Еще один одиночка? — вопрошает он риторически, фыркая, и обвивает себя туго хвостом, для верности кончик прижимая лапой к земле, чтобы без нервных подергиваний, — Такими темпами можно подумать, что у нас еда лишняя и палатки наполовину пустые — иначе зачем еще тащить в лагерь каждого встречного-поперечного?
Отец не выражает желания сдвинуться с места и подойти поближе, так что Ледокол тоже не торопится покинуть насиженное местечко. Вдвоем они остаются, наблюдая за происходящим издалека, более чем довольные своим положением.
— Давай, Чернопёрый. Громко и чётко, чтобы было слышно на каждом конце поляны. Все очень хотят услышать про нашего нового гостя.
— Не думаю, что у Чернопёрого будут с этим проблемы, — Ледокол чувствует натяжение мягкой усмешки, — Если я хоть сколечко его знаю. Иногда мне кажется, — "что он наш потерянный родственник", хочет сказать он отцу, но вовремя прикусывает язык. Неудачнее выбора слов не придумаешь, он, Ледокол, как всегда молодец; к счастью, сдерживать врожденный талант озвучивать глупости он за последние несколько лун научился практически мастерски — Грозохвостка гордилась бы, найди она силы поверить, — а, неважно.
Как раз в этот момент, вовремя, как всегда, из палатки предводителя показывается рыжая шерсть Алозвезда, который, оценив ситуацию и не теряя секунды, взбирается на макушку скалы, созывая на племенное собрание. Ледокол внутренне вздыхает, уже зная, что последует дальше — по крайней мере, после того, как патруль соизволит объяснить появление в лагере очередного не-племенного — но, тем не менее, поднимается на ноги, одновременно обращая взгляд к Северу:
— Ну что, пошли? Покой нам только снится.
→ скала собраний
