Начало игры
Он не понимал, что с ним происходит. Вся его жизнь свелась до крохотной подстилки в яслях, где он, задыхающийся и почти безжизненный, обессиленно лежал в лихорадочном бреду.
Весь мир стал сном. В один день он вдруг провалился в бесконечный сон и с тех пор не поднимался. Иногда Совенок слушал, как рядом ворковала испуганная мать, и ему передавался то ее отчаянный страх, то надежда, но чаще всего он был отстранен и совершенно безучастен эмоционально. Он хотел ей ответить, что все будет в порядке, но не мог: сознанием он был по ту сторону опасной черты, смешавшей реальность с полусном. О, этот безумный, безумный мир сновидений! В бреду ему чудилось всякое, и вскоре он перестал различать, где пролегала та тонкая грань осознанного и подсознательного, но хватался за нее до последнего: Совенок чувствовал, что, когда она сотрется, вместе с ней исчезнет и он сам.
Борьба с болезнью вымотала его, истощила. Он лежал на подстилке крохотным подрагивающим комочком, угловатым и скомканным, будто Зеленый Кашель задушил его, смял под себя; казалось, он совсем не дышит, но если приглядеться, можно было заметить, как мелко колышется шерсть на тощих боках, как подергиваются веки, когда малыша охватывает очередной кошмар. Сейчас, безжизненный и скорчившийся, со спутанной тусклой шерстью и в неестественной поломанной позе, Совенок казался совсем жалким, тщедушным. Его внешние хрупкость и беззащитность пугали, словно ему нечего было противопоставить враждебному внешнему миру, словно первый приступ кашля мог переломить его, как тростинку. Жизнь казалась озлобленной и предвзятой, но вместе с болезнью Совенка в яслях родился один невероятный факт: сила духа может одолеть любую хворь.
По непонятным для него самого причинам котенок боролся. Иногда ему казалось, что противиться невыносимо; иногда сдаться и впрямь было легче, но каждый новый вдох и удар сердца малыша делались словно насильно, будто нечто внутри него - гораздо глубже сознания - нестерпимо хотело жить. Сон длиною почти в луну был цепочкой непрерывно сменяющихся картин. То, что он видел, было безумно, страшно для детского сознания. Он словно наблюдал хронику собственной жизни, но как-то не так, как-то спутано и по-больному, будто кто-то намеренно лапой перемешал все его воспоминания, скомкал и бросил на пол яслей, у его ног. А страшнее всего было то, что он оказался совсем бессилен: сон владел им полностью, каждую минуту.
И вдруг кто-то прервал его. Совенок почувствовал, как впервые кто-то настойчиво вторгается в его пространство, вынуждает к деятельности. Он ощутил привкус горечи на языке; кто-то провел по его горлу вверх-вниз, заставляя глотательный рефлекс сработать быстрее. Котенок с трудом съел лекарство, а затем, сделав глубокий вдох, вдруг почувствовал запах - не Ласточки, нет. Этот запах был совсем другим, нездешним, непривычным для яслей, он принадлежал внешнему миру, где кипела жизнь, где Совенку удалось побывать лишь косвенно. Он не убаюкивал, как материнский, такой родной и уместный здесь, рядом с ним, а врезался в его сознание острым камнем, и тогда тонкий лед треснул.
Совенок оказался в тесной лисьей пещере, вынужденный пригнуться, чтобы не сойти с ума от клаустрофобии. Внутри было душно и так темно, что он не видел ничего перед собой, кроме двух кошачьих глаз, сощуренных, насмешливых, глядящих на него снизу вверх. Их хозяин распластался по земле, как змей, но не было сомнений, что он выше, сильнее, значимее Совенка. Это была его пещера. Все здесь было под его контролем. Котенок вздрогнул, чувствуя болезненную тревогу. Он ассоциировал все беды своей жизни лишь с одной напастью, а у нее, по его мнению, были ореховые глаза. Совсем как у него. Его глаза.
У глаз почему-то была невиданная над ним власть: он чувствовал это, но не знал, откуда взялась эта уверенность. Воспоминание об отце было стерто, но осталось где-то на подкорке мозга, как и все, что проникает в сон из реальности, и серый впервые ощутил неуверенность.
- Можно мне уйти? - сначала с осторожностью спросил он, поднимаясь на лапы, но не чувствуя собственного веса: казалось, еще немного, и он взлетит, как воробьиное перышко. Только голова была невыносимо тяжелой и ватной, и ему пришлось постараться, чтобы выдержать ее на слабой шее.
- Зачем? Разве тебе здесь не нравится? - мягко, почти по-лисьи елейно спросил голос, и ореховые глаза лукаво и удивленно сощурились.
«Нет! Мне здесь совсем не нравится».
- Я хочу уйти. Пожалуйста, - уже настойчивее повторил котенок, делая шаг назад и чувствуя, как его лапа соскальзывает в невидимую пропасть, и он рефлекторно отшатнулся обратно.
Со всех сторон послышался глумливый хохот. Голоса шептались, превращаясь в шелест сухой листвы, кто-то гневно выкрикивал оскорбления, но Совенок не мог разобрать ни слова. Удушливый запах всеобщего осуждения захлестывал его с каждым ударом сердца; он чувствовал на себе множество сощуренных неодобрительных взглядов и поежился, хоть знал, что был здесь совсем один.
- Отсюда нет выхода, малыш. Оставайся со мной. Тут так тепло и безопасно. Здесь тебя никто не тронет. Здесь я защищу тебя от них.
Нет выхода... Совенок ощутил, как его бьет крупная дрожь. Запах Дуновения бил совсем тонкой струйкой, но если он был, значит, он как-то проник внутрь, и серый с жадностью потянул его носом, пятясь назад.
Смех.
- Тебя же никто там не ждет, глупышка. К кому тебе возвращаться?
Ласточка. Он слышал голос Ласточки и чувствовал ее прикосновения, но ни разу не мог ей ответить, скованный болезнью. И Камничка, она никогда его не бросит, они ведь так похожи. И Темень. Он любил Темень и не мог оставить ее одну. Кто же будет ее защищать?..
«И Дуновение. Она целительница, она не любит смерти. Она здесь, значит, ей не все равно».
В конце концов, это нужно было ему. Котенок с жадностью схватился за эту мысль и не раздумывая подался назад.
«Я должен, даже если очень трудно».
Сначала кроха ощутил невесомость. Он подумал, что за этим последует падение, но нет: Совенок почувствовал, что он действительно оторвался от земли, и лапы его безвольно повисли в воздухе, пока чужие зубы сжимали загривок. Жар нагретой подстилки немедленно сменился прохладой первых заморозков, а запахи - целая вереница незнакомых запахов, принесенных откуда-то извне, из-за границ - враждебно затягивали его обратно в реальный мир. Словно притянутые за ниточку, его охватили давно забытые сознанием ощущения своего первого дня, давшего ему жизнь. Но сегодня и был тот день.
→ Палата целителя
