Кречет прибежал к моховому убежищу, залез внутрь, узнавая место, где когда-то тайно от Мастера и Ивы собирались коты Речного племени, чтобы обсудить план дальнейших действий. Так называемое "подпольное движение".
Помимо скрытности места эта пещера славилась еще тем, что изнутри все ее стены были устланы мягким и густым мхом, причем в любое время года, ибо тут было тепло и влажно. Крапчатый воитель протянул лапы и начал сдирать мох когтями, стараясь схватить цельный кусок, который он доставил бы до места у реки, где рожала Диковинка. Когда ему удалось снять наиболее приличный моховой пласт, Кречет аккуратно поддел его своим телом и перекинул через спину. Вроде держится... отлично.
Выйдя наружу и отмечая, что вокруг уже вообще кромешная тьма, хоть глаз выколи, если не считать рассеянного лунного света, кот стал ходить и искать бурачник, о котором говорила Крик Ворона. Вот только... проблемка - он не знал, как тот выглядит. Он сотни раз слышал, что бурачник дают королевам, но даже никогда не поинтересовался и не рассмотрел его вблизи! Возможно, потому что Кречет был уверен - знания об этом растении ему никогда не пригодятся...
Зато он знал кервель. Его использовали против заражения в ранах. Когда Кайса нуждалась в помощи, он брал кервель из целительской в числе прочих трав. Зачем кервель сейчас Диковинке Кречет не знал, но был рад, что нашел хоть что-нибудь, увидев пожухлые, но еще наполненные соком листья этого растения.
"Надеюсь, этого хватит", - подумал Кречет. Несколько листочков не самого свежего кервеля помогут Диковинке на первое время, а бурачник можно взять из пещеры целителя. Они же пойдут туда, не оставят Диковинку с котятами ночью у реки! Все-таки, у Речных котов не лисьи душонки.
>>> Река

[indent=2,0] Появление новой жизни всегда было удивительным событием для всего живого. Будь то маленькая мышка или птичка — рождение всегда было прекрасным и таинственным. Тем, что заставляло поверить в чудо, в жизнь и в свет этого мира. А появление котёнка на свет в племенах всегда было настолько значимым событием, что едва ли находился тот, кто мог бы не поздравить королеву. Котёнок мог родиться будущим воином или воительницей, целителем или целительницей. Словом, мог стать кем угодно, а потому его жизнь была так важна, что охранялась законом. Каждая мать хотела для своего чада лучшей жизни, лучшего времени. И сейчас главное было - выжить. Кроха ещё не могла знать, что находится вдали от племени, что мама вовсе не та, кто смирится с недостатками мира.

[indent=2,0] Первое, что ощутил котёнок — это лёгкий холод, а потом горячий шершавый язык. Малышка недовольно запищала, делая первые вздохи. Воздух был сладким и холодным, проникал глубоко в лёгкие и под мокрую кожу котёнка. Язык уверенно растирал шерсть, а после мама пододвинула дочь поближе к животу, чтобы кроха смогла покушать.

[indent=2,0] — Ты такая нежная, такая маленькая… моя Бежевичка, — произнесла Озёрница, мать новорождённой. Бежевичка, как и все котята, родилась слепой и глухой, но вскоре дни ускорят свой бег, и кошечка познает эти органы чувств. Она уверенно пила молоко, перебирая лапками, ощущая врождённое желание быть самой сильной и самой крупной. Но ей не с кем было соперничать — она родилась одна, до жути похожая на мать в детстве. Малышка чувствовала тёплое урчание кошки, чувствовала заботу и защиту. Под этими ощущениями кошечка заснула, не представляя, какой мир её ждёт. Всё, что у неё было — тёплый бок матери и горячий жёсткий язык. Разве это не всё, что нужно в этом мире? А Озёрница уже сама решит, как обезопасить малышку, как найти помощь и вернуться в племя. И как выжить в нём, как не допустить проблем свободным душам.

Все прекращается. Медленно тающую боль не возбуждают очередные схватки, в ушах не звенит нестерпимо и перманентно: Озёрнице вдруг становится оглушительно тихо, и лишь стук двух сердец (ее собственного и Бежевички) громко-громко, почти физически ощутимо бьет по ушам. Нежно, но настойчиво королева продолжает вылизывать свою крохотную, единственную дочь, аккуратно проходясь шершавым языком от загривка до хвоста: снова, и снова, и снова...

Прерываясь, она вновь и вновь шепчет имя малютки, вкладывая в голос столько любви и заботы, сколько только может теперь, когда в горле неожиданно сушит и печет и телом овладевает тяжесть от усталости. Холод сезона Голых Деревьев, прежде не беспокоивший так сильно из-за внутреннего жара и требовавшейся концентрации на несколько ином, начинает закрадываться под кожу, мурашками предупреждающе бежит по спине, и Озёрница ближе прижимает к себе Бежевичку: только бы не замерзла, не подхватила хворь. Неважно, что и сама королева начинает дрожать, и всякий раз, смежив веки, с большим трудом, чем обычно, вновь открывает глаза. Сил не остается, их слишком мало даже для этого, а тепло тела сбегает прочь от конечностей (немею лапы) в попытке сберечь крупицы энергии там, где это сильнее необходимо.

Мысли путаются, и радость, яркая и звонкая, сквозящая горячей нежностью к котенку, мешается со злобой на саму себя: Озёрница не простит себе, если Бежевичка заболеет из-за ее непредусмотрительности. Да, срок родов не должен был наступить сегодня, но так произошло. И королева обязана была это понять, почувствовать заранее, остаться там, где о них с дочерью хоть кто-то позаботится. В тепле и безопасности. С племенем (пусть тяжко, пусть съедают сомнения, - личные взгляды ничтожны, если речь идет о благополучии ее чада). И не иначе как волей Звездного племени видится королеве то, что после этих мыслей ее носа касается чей-то запах, столь похожий на ее собственный: кто-то из соплеменников пришел ей помочь!

- Эй, Озёрница, ты тут? - раздались осторожные, но торопливые шаги, и знаковый голос позвал ее. Озёрница облегченно выдохнула, нежно ткнувшись носом бок пискнувшей Бежевички, очевидно среагировавшей на новый звук. - Это Тис. Тебе нужна помощь?

- Тис.. Слава предкам, - кремовая кошка устало поднимает голову и, встретившись взглядом с воителем, мягко и благодарно ему улыбается. - Я рада, что ты здесь. Помоги мне.. Нам, - кивает на малютку, против воли сильнее растягивая губы в вымученной, но теплой улыбке. - Можешь понести мою дочь? Я боюсь, что мне не хватит сил. Сама я дойду, но она.. Боюсь, что не смогу аккуратно нести ее. Не хочу причинить ей хоть каплю вреда, - королева позволяет Тису подойти ближе и прикоснуться к ее дочери. - Будь осторожен. Пожалуйста, - и в этих словах заучит неожиданная сила, стойкое предупреждение о том, что такое доверие должно быть оправдано. И если что-то произойдет - она поступит так, как поступают самые любящие матери. Она не простит, но это - не угроза, а фундаментальная, крепкая просьба, и вместе с тем - клятва в материнской верности.

Когда Озёрница поднимается с земли, лапы ожидаемо дрожат, и на долю секунды кошка думает, что вот-вот упадет. В последний момент, однако, ей удается удержать равновесие, и бок о бок с Тисом, почти не отводя взгляд от Бежевички, королева покидает Моховое убежище, оставляя в нем и страх, и боль, и неопределенность. Тело по-прежнему дает знать о пережитом, причем неприятно, но Озёрница крепко верит: отныне все будет ярче, красочнее, живее. Слово ‘судьба’ обретает смысл, жизнь кажется наполненной и значимой. Что бы ни случилось, отныне она знает, что никогда не будет одна: любящая, верная сердцем и телом мать, незримыми красными нитями связанная навек с единственной дочерью, ради которой отдаст все, что у нее есть: и мысли, и голос, и силы, и, если потребуется, всю кровь до последней алой капли.

С теплым, светлым взглядом, устремленным на дочь, кремовая королева произносит гордо и трепетно (звучит почти сакрально, почти пророчески, и абсолютно органично вкупе с любовью, наполняющей молодое материнское сердце):

- Ее имя - Бежевичка.

→ главная поляна.

Отредактировано Озёрница (2021-02-20 00:20:06)

Лагуна <—

Калина поначалу удивилась тому, как легко Волнорез согласился. Даже не сказал, что он тут вообще-то за главного и прекрасно помнит, которые из уголков Речных земель нужно регулярно проверять. Но если призадуматься, то серому воителю только в радость затягивать патруль. Ведь можно дальше указывать Калине, что делать. А еще - подбешивать, если вдруг станет скучно.

"Рано или поздно о Яблочнике забудут, уж тогда я тебе покажу," - братец, вопреки яркой рыжей шерсти, котом был неприметным. В отличие от многих других перебежчиков, он едва ли представлял ценность - или опасность, ведь Грозовое племя не имело общих границ с Рекой. Наверное, только родители да сама Калина будут о Яблочнике вспоминать, хоть мысль об этом причиняла боль. Неприятно, когда о твоих близких забывают. Зато репутация... Репутация Калины когда-нибудь восстановится. Нужно радоваться, правда?

Патрульные спрятали улов рядом с мостиком, как договаривались. Оттуда Волнорез быстро зашагал к их следующей остановке, не давая Калине времени порыбачить. Кошка досадливо дернула усами, но поспешила вслед за воителем. Отставать она не собиралась: что буквально, что образно.
По пути обошлось без странных запахов. Только затхлые кошачьи. Пещеру, между прочим, любвеобильные парочки тоже посещали, хоть куда меньше, чем лагуну: из-за мха здесь частенько скапливалась сырость, а уж всякие мошки...
У каменного входа Калина резко замерла. Насторожила уши, затем сорвалась с места.

В полумраке пещеры раздалось тихое копошение и глухой стук, затем сверкнули желтым глаза и раздался самодовольный голос воительницы:
- Никого. Кроме этой мышки, - Калина стукнула лапой по свежеубитой добыче. Жаль, что меньше, чем окунь или форель... Зато благое дело выполнили: убедились, что никакие лисы на моховое убежище не позарились.
Чистозвезд может спать спокойно.

Кошка пытливо глядела на силуэт, заслонявший собою свет солнца в пещере.
"А теперь что, Волнорез? Отчитаешь за обгон главы патруля?"

Отредактировано Калина (2024-09-22 01:28:58)

Пещеру огласил недовольный рык. Воительница нарочито-удивленно вскинула брови, хоть именно такой реакции добивалась. Слишком собранно Волнорез себя вел, это раздражало. Завершать патруль с ним в роли хозяина положения? Ну уж нет. Она должна цапнуть его в ответ - насколько дотянется. Иначе Калина вернется домой подавленной, особенно после её гневного срыва.

- Во-первых, - дождавшись, когда Волнорез прекратит возмущаться, начала Калина, - племя нуждается в любой добыче, даже "невеликой", уж ты должен понимать. Сезон Голых Деревьев близок, - воительница сдвинулась с места, обходя Волнореза кругом, вынуждая его следить за своими действиями. - Во-вторых, спрячься здесь барсук или лисица, мы бы унюхали их еще снаружи - ни с чем не перепутать это оглушающее зловоние. В-третьих, - пестрый хвост шмыгнул почти под носом Волнореза, - я не поймала мышь тебе назло, - ложь, - я поймала ее, потому что мы в охотничьем патруле. Напоминаю, раз уж забыл. И в-четвертых, - Калина завершила круг, остановилась напротив полосатого кота, взгляд ее потяжелел, - рисковать мне нечем.
Завершающая фраза прозвучала чуточку более ядовито, чем планировалась, словно Волнорез лично виноват в положении Калины. А впрочем, он и правда отчасти виноват - разве не поддакивает противным шепоткам за трехцветной спиной, не злорадствовал над ней в лагуне, заявляя, что почти давнюю соперницу жалеет?
Словом, терять и правда нечего, кроме последней ценности - жизни. Жизнь Калина отдать готова всегда, лишь бы в бою.

- Ну что, глава, выдвигаемся? - спросила воительница деловитым тоном, нетерпеливо поигрывая кончиком хвоста. Нет, мол, времени с тобою препираться, я кошка занятая. Хоть в лагере ее ждал разве что здоровый сон.

Отредактировано Калина (2024-09-24 20:25:17)

Волнореза доводы Калины не устроили - напротив, он только больше разозлился, особенно когда воительница попыталась взять управление патрулем на себя. Поначалу кошка сносила его желчные слова молча и с достоинством, даже напоминание об упущенном повышении не заставило ее нахмуриться. Место глашатая упустили они вдвоем. Причем с Калиной Всплеска разделяли луны две, тогда как полосатый был уже на шесть лун младше юного глашатая. Может, поэтому укол Волнореза почти не пробился сквозь трехцветную шкуру. Тем более, Калина была готова. Очевидно, что воитель метил бы по самому больному - уязвленным амбициям.

А вот последний выпад наконец задел ее гордость.
Кошка хлестнула по земле хвостом, будто говоря: "Замолчи!" Ее-то? Обрекать на полгода в статусе королевы? Да как вообще язык повернулся... Однако кошка удержалась от рвавшейся наружу брани. Он уже насмотрелся за сегодня. Нет, больше поводов снисходительно улыбаться она ему не даст. Во всяком случае, точно не за счет ее гневных срывов. Пусть приходит за новой порцией завтра, если Калина будет в настроении.

Воительница наклонила голову, хмыкнула, изображая усталость от разговора.
- Знаешь ли, Волнорез... В нашем племени маловато котов, желающих засадить меня в детскую. Кому надо связываться с сестрой перебежчика, верно? Могут ведь усомниться, что ты преданный воитель, - кошка вытянула морду, почти касаясь усов Волнореза своими. - Придется тебе дальше терпеть мое командование.

Отредактировано Калина (2024-09-25 21:19:59)

Волнорез словно только и ждал подобного ответа: ухмыльнулся, скользнул по трехцветной оценивающим взглядом — не таким, каким заклятые соперники одаривают друг друга, а как кот смотрит на кошку. Воительница непроизвольно напряглась. Она редко задумывалась об — этой — разнице между собой и Волнорезом, воспринимая полосатого скорее глубоко засевшей занозой, к которой со временем привыкаешь.
Конечно, иногда она его дразнила намеренно, издевательски преступая личное пространство, но именно потому, что считала, будто ее общество Волнорезу неприятно. Уж тем более, настолько тесное общество.

Сейчас он приблизился к ней сам. Казалось, еще немного, и начнет вкрадчиво шептать на ухо. А уж о чем он говорил... Тут любая скромная воительница зарделась бы. К счастью, Калина была прочна и непоколебима, как Древо Советов. Она слушала его, едва моргая, обратившись чуть ли не в скалу. Только глаза выдавали эмоции — что-то вспыхнуло в них, когда Волнорез сказал о "верном защитнике".

Кошка медленно поднялась.
— Действительно, заманчивое предложение, — хмыкнула воительница саркастически. Ей на мгновение представилась эта жизнь в детской, с оравой отчего-то полосатых котят под боком и верным-преданным любимым, кем бы он ни был... Кошка торопливо отогнала видение, слишком чудаковатым оно ей показалось. — Но я не нуждаюсь в защите. Бессмысленно прятаться за котятами, чтобы доказать свою верность. Воительницы вроде меня добиваются признания действиями, — Калина внезапно прошлась щекой по скуле Волнореза, холодно прошептав коту на ухо: — а не порывом страсти к соплеменнику.

Она отстранилась, окидывая Волнореза мимолетным взглядом — тоже отнюдь не соперническим. Он был, действительно, достойным котом, который мог подарить Реке здоровых потомков.
Наверное, кому-то с ним повезет. Или уже повезло. Калина не следила, с кем и когда гуляют соплеменники. Ее больше интересовали патрули да охота, чем дела сердечные.

Отредактировано Калина (2024-09-29 03:35:40)

За двадцать лун жизни Калину называли по-разному. Недотрогой — впервые. Кошка опять вскинула брови, теперь уже искренне удивившись.

Разве воительница говорила, что ей претит мысль о близости — когда-нибудь, в далеком будущем, где ее имя очищено от позора, а место глашатая приятно греет душу? Будущее, где, наслужившись племени сполна, исполнив долг сверх меры, кошка наконец займется личной жизнью.

Заводить котят сейчас — подобно бегству. И чистосердечному признанию, что зря она трудилась, не покладая лап. Воительницу тогда совсем замучают шепотки да увещевания всезнаек-матерей: "Ну, вот, хорошо, что решилась, детки — это счастье, давно пора, я уже двойню выкармливала, пока ты в патрулях пропадала..." И так далее. "Упасите меня от их злорадства," — думала Калина.
Может, кому-то дети правда счастье, но кошка воспринимала потомство лишь как продолжение себя. Пока она не будет собою довольна — нет смысла род продолжать. Рядовых воителей могут наплодить рядовые кошки. Калина должна быть исключительна, только тогда она решит увековечить себя через детей.
В ином случае, лучше ей навсегда забыться для истории, чем запомниться просто "матерью", давным-давно мечтавшей стать глашатой. Кошкой, оставившей амбиции позади. Той, кто попросту сдался.

Отчего-то Калина думала, что Волнорез прекрасно понимал эту черту ее характера, потому намеренно дразнил. Но его внезапная злость говорила об обратном. Словно кот всерьез предлагал такой выход из незавидного положения... Причем, намекал, что готов помочь сам.
Слова Волнореза о верном защитнике осели на подкорке сознания, вызывая спутанные чувства.

Кот опять пригрозил следить за ней. Очень хотелось ответить вновь: "Смотри, сколько душеньке угодно", но что-то Калину удержало. Может, нежелание повторяться. К счастью, Волнорез поступил щедро — дал новый повод огрызнуться.

— Бери свою мышь и уходим отсюда. Мы и так задержались.
Кошка помедлила.
— Я бы взяла добычу без твоего напоминания, — голос, что удивительно, звучал ровно, без противных язвительных нот, ведь цель "взбесить Волнореза" была уже достигнута. — Говорю же, племени важна любая еда. Особенно нашим королевам. Голые Деревья — тяжелое время для вскармливания котят, — добавила трехцветная уклончиво. Кошкам, зачавшим посреди Листопада, рожать приходилось ближе к морозам, а их малыши рисковали умереть от Зеленого Кашля.

Калина — ответственная воительница.
Если бы решила завести потомство, то спокойно дождалась Юных Листьев.

"Если бы"

Реши теперь Волнорез поддеть кошку, разгневаться или проигнорировать — не суть важно. Для Калины разговор окончился. Она заткнула пасть мышкой и послушно направилась к выходу.

—> Пещера воинов

Отредактировано Калина (2024-10-06 16:44:21)

======> Теней/Тигриное, ночь

Игра вспыхивает сама собой, будто годы разлуки и чужие законы вовсе не существовали: лапы едва касаются земли, трава шуршит под животом, дыхание сбивается, но смех, спрятанный в мурчании, не даёт остановиться. Позади звучат шаги, упругие и быстрые, догоняющие с каждым рывком, слышится торопливое дыхание Яблочника, и оно кружит голову куда сильнее ветра, бьющего в усы.

Разгром несётся быстрее, чем нужно, всё время оборачиваясь, чтобы поймать взгляд, чтобы убедиться, что рыжий не отстаёт. Уши ловят тихое урчание, доносящееся сквозь ночной шум леса, и сердце обрывается — так просто и так сильно одновременно, словно мир снова вернулся на круги своя.

Тропа вдруг прерывается у реки, сверкающей под светом луны серебряными бликами, и сомнений нет ни на миг: полосатое тело взмывает вверх, разрывая воздух, и с плеском уходит в воду. Холод обжигает, но привычный, родной, словно сама стихия встречает своего. На поверхности остаётся только рябь и шлейф брызг, но уже через мгновение голова выскакивает из воды, усы дрожат от капель, а глаза ищут — прыгнет ли Яблочко? И когда рыжий силуэт без тени страха влетает следом, когда широкие гребки разрезают воду и тело идёт вровень с его, сердце Разгрома взлетает в самое горло. Всё ещё помнит, всё ещё умеет, всё ещё дышит речной стихией, как когда-то. И тогда не остаётся ни сомнений, ни усталости, только гордое тепло, распирающее грудь: разлука не украла самого главного.

Вода несёт их вместе, пока течение мягко подталкивает к берегу, и выбираться на сушу оказывается труднее, чем прыгать в реку. Лапы соскальзывают по мокрым камням, когти царапают гладкую гальку, но смех в горле и радость в сердце делают всё это пустяком. Вода капает с шерсти, в лунном свете она кажется жидким серебром, а дыхание сбивается в лёгкий смех, словно только что обманули саму ночь, нарушили все правила и остались безнаказанными. Разгром мотает головой, сбрасывая с усов капли прямо в морду другу, шкодливо фыркает, словно котёнок, и снова бросается вперёд, ведя по знакомой тропе.

Лес встречает их мховым шёпотом, низкие ветви гнутся и гладят спины, и Разгром замедляется  — усталость постепенно берёт своё. Мышцы, с утра стянутые из-за беготни и работы, ноющие от длительной дороги при переселении, наконец заявляют о себе, и даже азарт погони не может пересилить эту тяжесть. Шаги становятся медленнее, дыхание тяжелее, но впереди уже угадывается укромное место, спрятанное густыми зарослями, где трава ложится мягким ковром и мох собирается в зелёные подушки. Моховое убежище, когда-то тайное, но навсегда ставшее самым родным местом для двоих.

Стоит только ступить на знакомую полянку, и лапы сами подкашиваются. Разгром тяжело опускается на мягкую подстилку, растянувшись боком, словно весь день держался лишь ради этой минуты. Усталость разливается тёплой волной, но вместе с ней приходит и покой, впервые за долгие лунные дни. Глаза закрываются сами собой, но уши всё равно вслушиваются в каждое движение Яблочника. Хвост делает медленный круг по мху, словно приглашая ближе.

— Иди сюда, — тихой просьбой, тёплой, будто мурлыканье. Когда рыжий силуэт приближается, Разгром вытягивается вперёд, прижимается боком, а потом начинает тщательно вылизывать шерсть на загривке и плечах, с особым усердием разглаживая взъерошенные после купания пряди. Язык работает медленно, основательно, как будто в каждом движении спрятаны слова, которые пока ещё не произнесены. Забота заменяет признания, каждое прикосновение говорит громче любых слов: «Ты нужен, ты важен, я скучал».

Урчание нарастает в груди, разливается по телу, обволакивает и самого Разгрома, и того, кого он прижимает ближе. И усталость уже не кажется такой тяжёлой, ночь не выглядит такой длинной, а чувства не требуют слов. Хватает того, что шерсть друга пахнет родным лесом, что дыхание рядом, что сердце снова бьётся в унисон. Возможно, Яблочко захочет все ему рассказать. Возможно, не захочет, это неважно, пока они остаются вместе.

Отредактировано Разгром (2025-10-17 18:18:45)

Ему не нужно открывать глаз, чтобы видеть или понимать происходящее. Тихое шуршание рядом, едва заметная вибрация от ответного мурчания, мягкое тепло у промокшего бока, по всему этому Разгром невероятно скучал. Он не ищет в друге обмана или подвоха, вода смывает запахи чужаков — и он старается как можно больше вложить в него своими умываниями, чтобы хотя бы на этот вечер Яблочко снова был таким, как и раньше, пахнущим знакомыми местами и им самим.

— Без тебя некому, приходится самому постараться, — хмыкает в ответ, заинтересованно вслушиваясь в странные нотки в его голосе, которых раньше никогда не слышал. Что это? Отчего Яблочник говорит это с такой интонацией? Все же время разлуки дает о себе знать, они оба подросли и изменились, но ему все равно, потому что изучет и примет его новым, иным, каким бы он не стал, именно в этом и заключается его невыраженные чувства.

— Ты же знаешь, ненавижу, когда меня вылизывают другие. Все еще.

Он слабо передёргиваться боками, как будто показывая свою неприязнь к физическому контакту. Это правда, он с детства был таким, подпустив близко лишь Калину и Яблочко — до такой степени, что они могли и тереться, и умывать, и лизать, и ему не было от этого дискомфортно.

Не похоже, чтобы Яблочник об этом забыл. Скорее, его вопрос носит совершенно иной смысл. Проверяет? Или что-то пытается выпытать? Интересно, для чего.
Лишь бы не начал «переманивать» за собой в другое племя, это окончательно разобьет что-то между ними.

— У Калины сейчас другие заботы, — все же лениво приоткрывая глаза и задумчиво жмурясь, смотрит в теоретическую сторону нового места лагеря, будто надеется увидеть знакомые силуэты, смазанные темнотой. Но, конечно же, все это лишь его фантазии и в ночи совершенно никого не видно. — А если она и орет, то не обвинения, а проклятия — за то, что ты ее оставил. Пропал, не предупредил, не посоветовался. Кто же теперь будет возиться с ее будущими котятами? Ты был бы чудесной, безотказной нянькой.

Лишь дело времени, когда именно у Метеора с Калиной появится потомство. «Появится ли» — вообще не вопрос, а вот «как скоро» — действительно загадка. Разгром бы поставил на ближайшую весну, но эти двое могут и к первому снегу удивить. В любом случае, обсуждать их гораздо интереснее, чем слабовольный побег рыжего в иное племя. Еще и друзей успел там завести, а? Полосатый хвост раздраженно дергается, выдавая направление мыслей.

— Зато я знаю, кажется, кто вылизывает тебя.
Не в силах удержать это знание в себе, он все же озвучивает — резко, колюче — и сразу жалеет об этом. Потому что не хочет портить такой чудесный день, особенно — ночь. Они, наконец, встретились! У них столько чудесных мгновений впереди. Пускай ревности остаются на потом.

Стремительно поднимаясь на ноги, словно не находит себе места, Разгром отходит подальше, вдыхает полной грудью и замирает, подняв голову высоко к небу, освещенному луной. О, звёздное небо, дай ему сил! Яблочко скучал и это наверняка правда, но это не помешало ему завести новых друзей, заменить старых в одночасье. Конечно, ему было бы сложно без поддержки и это даже хорошо, что он не остался один, учитывая его природную осторожность и нерешительность, ведь Разгром в первую очередь думает о том, как лучше для рыжего, и все же под ребрами неприятно саднит, царапает шипами, словно от проросших сорняками роз.

— Забудь, — виновато прижав уши, осипло бормочет через плечо. Почти полный диск полумесяца висит точно за ним, затеняя фигуру. — Я хотел сказать, что не виню тебя ни в чем. Что бы не ни сделал или не считал, что сделал, это не важно.
Обернувшись, он делает шаг обратно, навстречу. Его глаза доверительно сверкают в полумраке.
— Давай вернемся домой? Тебе вынесут справедливое наказание, которое ты примешь, я помогу тебе пройти через это. Тогда мы снова сможем быть вместе, ты и я.. И Калина. Как раньше.